timelets

На кладбище, уже совсем перед тем, как гроб с маминым телом опустили в могилу, ребе сказал, что в нашей традиции не принято тяжело скорбеть по умершей, а принято вспоминать что-то хорошее, особенно собственные поступки, которыми она могла бы гордиться.
...
Когда я был маленький, мы жили в военном городке, на верхнем этаже четырехэтажной хрущевки. Отопление было от котельной в соседнем доме, но горячую воду надо было греть в титане — большом баке с водой, который топился дровами. Обычно, отец запасал дрова каждые два-три месяца. Их привозила машина из части и сбрасывала во дворе, откуда мы уже перетаскивали в подвал. Раз в неделю устраивали банный день, и я помогал отцу носить охапки поленьев наверх в квартиру — до сих пор помню запах подмороженных щепок и острые края, которые впивались мне в руки, если я набирал слишком много за один раз.

Одной весной дрова кончились. Отец тогда был на войне, а мама то ли забыла заказать машину, то ли не знала, как это делается. Несколько месяцев до того дивизию подняли по тревоге, и мало кто предполагал, что тревога не учебная, а боевая. Ночью нас разбудили громкие звонки и стук в дверь. Из штаба прибежал посыльный, запыхавшись пробормотал какие-то слова, папа собрался, поцеловал нас сонных на прощанье, сказал "утром вернусь" и ушел. Утром он не вернулся. У большинства моих одноклассников отцы тоже ушли в ту ночь, и мы остались с мамами. Городок опустел. Темнело тогда рано, и в отсутствие мужчин женщины боялись выходить на улицу по вечерам. Ходили слухи, что хулиганы из окрестных деревень нападают на одиноких прохожих. В конце зимы, папу одного мальчика из старших классов привезли в цинковом гробу.

Когда в подвале кончились дрова, мама послала меня к соседке по лестничной клетке занять на один раз. Еще через неделю стало ясно, что придется занимать еще и еще, пока мы не сможем найти ту пропавшую машину из части, которая привозит дрова. Мне было дико стыдно идти опять попрошайничать, и в отчаянии я сделал свое первое, самое главное в жизни изобретение. Я придумал, что титан можно топить не дровами, а сосновыми шишками. Да, это было ненастоящее изобретение, потому что и до, и после меня люди топили печки шишками, но для меня оно было, наверное, самым лучшим, самым самостоятельным решением всей жизни. Я понимал, что шишек нужно будет много, поэтому в субботу, за день до бани, вместо того, чтобы идти к соседям, я встал пораньше, вытащил из школьного портфеля учебники с тетрадками и пошел в лес, который начинался за забором нашего городка. Шишки были мокрые от талого снега, но я думал, что на кухне, рядом с теплым титаном они быстро просохнут. Всего в то утро я принес домой четыре полных ранца шишек и разложил их по всему полу, чтобы сохли. Когда мама встала и зашла на кухню, ее лицо сначала стало очень сердитым, но потом она увидела меня, орудующего кочергой в титане и улыбнулась. Помощник, сказала она, — будущий мужчина, обязательно напишу папе, как ты мне хорошо помогаешь.

В любом классе есть не больше двух-трех студентов/учеников, ради которых надо давать предмет. Мама всегда говорила, что учить надо в расчете на самого сильного, а остальные подтянутся. Тем, кто не сможет, надо ставить заслуженную тройку и не мучить ненужными знаниями. Она была строгой учительницей, но ученики, насколько я помню, ее любили. Несколько лет после окончания, почти весь класс, где она была классной, на каникулах приходил к нам домой с тортиками и цветами. Те, кто у нее в десятом классе имел четверки-пятерки уверенно поступали в профильный институт без всяких репетиторов, и мама этим очень гордилась.
Я ходил в другую школу. У нас был трудовик, который учил нас то выпиливать лобзиком, то напильником, то соединять лампочки проводами. В нашем классе был один мальчик, ради которого, наверное, трудовик нас всех криворуких терпел. По другим предметам тот мальчик был троечником-четверочником, а на трудах у него все получалось необыкновенно хорошо. Любую вещь, с которой он имел дело, было потом приятно взять в руки, особенно самому трудовику. Его лицо светилось изнутри, как на картинах Караваджо или Рембрандта. После трудовика, я такие лица видел только в музеях. Сейчас мне кажется, что когда он держал в руках штуки, сделанные или собранные тем мальчиком, жизнь получала смысл.
Трудовик в прошлом воевал, был ранен, и одна нога у него не сгибалась. Он всегда говорил, что солдат должен уметь делать все; стрелять и кричать ура это самое простое. Однажды у него было странное настроение, и вместо обычного выпиливания он решил научить нас зашивать носки: нитки, иголки, и все такое. Мы, конечно, кривились, саботировали, как могли, но, как оказалось, зашить носок за сорок пять минут дело нехитрое. А вот у того мальчика-мастера красивый шов не получился. То ли он не старался, то ли это какой-то совершенно другой навык, но не получилось. Трудовик посмотрел на кривой шов, посмотрел в окно, и больше мы носки на трудах не зашивали.
А мне тот урок пригодился на всю жизнь. Дома, когда мама просила вдеть нитку в иголку, я иногда потом брался зашивать какие-то нехитрые вещи. Свои носки зашивал перед походами. И сейчас иногда зашиваю, хотя это совершенно не имеет практического смысла. Сегодня вечером вдруг тоже взял и зашил.
И всегда, когда надо вдеть нитку в иголку, вспоминаю маму. Как она рассказывала про своих учеников; что учить надо в расчете на самого сильного.

Mom also taught French and she loved French songs